Почтенные люди и интересные сельские жители

НАЧАЛО «ВОЛЬНОЙ» ЖИЗНИ

Я сел в сани. Мороз был градусов двадцать. Комендант понял, что я могу обморозиться, и вынес байковое одеяло. Я завернул в него ноги, и мы поехали.

Часа в четыре вечера приехали в совхоз. Совхозный комендант определил меня на квартиру к одной женщине-немке с двумя дочерьми и сынишкой. Здесь, у этих добрых людей, я жил до женитьбы.
Баба Лиза сразу переобула меня в старые валенки. Я у них и питался. Мне было очень трудно справиться со своим волчьим аппетитом. Баба Лиза это сразу заметила. Я с новыми друзьями по вечера ходил гулять. Она мне сказала: «Когда придёшь домой, не стесняйся, кушай перед сном, что найдёшь». Я стал послушно делать, как хозяйка мне сказала. Приходил и всё, что оставалось от ужина, съедал.

Комендант ещё в своём рабочем кабинете познакомил меня с правилами моей «свободы»:
         - Я тебя ставлю на учёт, как всех немцев. Будешь каждый месяц у меня отмечаться. Кроме того, ты будешь десять лет ссыльным. Не имеешь права ездить на прежнее место постоянного жительства, - и дал мне расписаться в двух «волчьих» документах.
В совхоз он каждый месяц приезжал собирать подписи от всех немцев-переселенцев.

Тринадцатого февраля, когда он приехал в очередной раз, мы все собрались. Он мне и говорит: «Ты, Курле, последним зайдёшь». Когда все ушли, я зашёл. Он начал мне говорить, что ему надо назначить старшего среди немцев и что он хочет назначить этим старшим меня, потому что я грамотный. Я спросил, что же я должен буду делать. Он пояснил, что ничего особенного: без моего разрешения чтобы никто в город не отлучался, чтобы никто на работе прогулов не делал, чтобы пьянок и драк не было, словом – следить за порядком. Я подумал: немцы не пьют, не дерутся и прогулов не делают, - и сказал: «Ладно, попробую». Комендант уехал довольный.

В марте он приехал и снова: «Ты, Курле, последним заходи!». Все разошлись, зашёл я. Он, будто между прочим:
          - Ты бываешь среди немцев и среди других. Прислушайся к разговорам, кто что говорит против Советской Власти, и запиши. Сам распишись. Потом, как приеду, ты мне это письмо отдашь.
Вот оно что! Тебя абсолютно не интересуют ни пьянки, ни прогулы. Тебе нужен стукач-информатор. И откуда ветер дует, я сразу понял: ветер от ирбитского варвара. Я понял, что снова крепко влип. Я ему ничего не пообещал. Мои мозги были слишком воспалённые этим обстоятельством. Решил, что за месяц до следующего приезда коменданта я должен что-нибудь придумать. Только ни в коем случае не соглашаться.

Мне пришло в голову подготовить ему письмо, где будет отражена только правда. Пишу: «За прошедший месяц не было ни одного прогула, ни пьянки и никакого разговора о власти не было. Никаких нарушений». Когда он приехал, шёл уже апрель. Я, как обычно, последним зашёл. Он сразу: «Есть что-нибудь?». Я ответил: «Да». Он засиял весь. Я подал ему мой маленький доклад. Прочитал, помрачнел, вернул со словами: «С этим письмом можешь в туалет сходить». Комендант открыл свои карты: ему нужно выслужиться перед начальством, нужно врагов, которых давным-давно уже нет, если они вообще были. Их ещё в 30-х годах Ежов и Берия переловили с жестоким размахом. А раз их нет, надо их придумать.
Нет, Домрачев, нам с тобой не по пути!
Он уехал, недовольный.

В первых числах мая вызвали меня главный зоотехник и главный ветврач и предложили:
         - Ты, Курле, холост пока, бездомный. Не согласишься ли на полигоне пасти дойных коров на всё лето?
Я сразу согласился: подальше от коменданта.

На другой день с напарником рано утром погнали табун голов сто на Чебаркульский артиллерийский полигон. До полигона было тридцать километров. К вечеру прибыли. Здесь были загон и большая землянка, где мы будем жить с доярками и молодым пастухом молодняка.

Пасти пришлось круглосуточно. Менялись через сутки. Пасти было легко: раздолье было огромное, трава выросла выше колен. Ночью, правда, не очень приятно было пасти, но днём было прекрасно. Скот каждые два часа, напасшись, ложился отдыхать, и я тоже.
Воздух чистый, недалеко берёзовый лес, где в одном месте кукушка кукует, в другом ворон каркает; в посевах перепёлка поёт, а жаворонок с высоты заливает всю окрестность своим пением. Утром рано соловей в кустах так нежно поёт… Это похоже на райский уголок. Это свобода!
Я после долгих лет снова почувствовал себя человеком и наслаждался, сколько хотел. Лежу, смотрю в голубое небо и думаю: мир на земле во всём мире восстановлен, а со мной всё ещё воюют злые люди. Фашизм давно уничтожен, а ирбитский безумец взялся не только издеваться надо мной, а уничтожить. Как это было обидно и больно, особенно когда ты ни в чём не виноват.
Природа со всеми её прелестями так благоприятно действовала на мои измученные нервы, что я сумел от этих мыслей избавиться. Решил без посторонних мыслей наслаждаться природой, которую я так люблю.

Ночная пастьба сильно отличается от дневной. Ночь есть ночь. Весь табун не обозришь, видно только часть коров. Когда скот отдыхает, то сидишь на земле и борешься со сном, чтобы табун не проспать. Коровы чувствуют запах посевов за километр, если не больше. А посевы любой культуры для них – лакомство. И всё-таки один случай был.
Проснулся – табуна нет! Пасли без коня. Хорошо, что я знал, где поле с овсом. Сразу, сколько было сил, бегом туда и понял, что не ошибся. Попалась хромая корова, которая отстала от остальных. Всё. Табун недалеко. Я успел отогнать первых коров. Некоторые из них уже успели хватить овса. Самый сочный, он уже начал колоситься. С большим трудом мне удалось предотвратить ущерб. Если бы опоздал хоть на десять-пятнадцать минут, коровы наделали бы потраву, за которую пришлось бы мне возмещать ущерб. Это стало бы для меня новой бедой.

Шли последние дни августа. Летний пастбищный сезон заканчивался, скоро табун домой перегонять. Скоро новая встреча с комендантом.
Мне и в голову не могло прийти, что меня могут в клещи взять областной комендант и районный отдел МГБ.

интересные истории, семейная реликвия